Неточные совпадения
Он теперь слушал Свияжского и Хлюстова, предводителя
другого уезда, принадлежащего к их
партии.
Княгиня же, со свойственною женщинам привычкой обходить вопрос, говорила, что Кити слишком молода, что Левин ничем не показывает, что имеет серьезные намерения, что Кити не имеет к нему привязанности, и
другие доводы; но не говорила главного, того, что она ждет лучшей
партии для дочери, и что Левин несимпатичен ей, и что она не понимает его.
Университетский вопрос был очень важным событием в эту зиму в Москве. Три старые профессора в совете не приняли мнения молодых; молодые подали отдельное мнение. Мнение это, по суждению одних, было ужасное, по суждению
других, было самое простое и справедливое мнение, и профессора разделились на две
партии.
Наступила самая торжественная минута. Тотчас надо было приступить к выборам. Коноводы той и
другой партии по пальцам высчитывали белые и черные.
Он видел, что при этом общем подъеме общества выскочили вперед и кричали громче
других все неудавшиеся и обиженные: главнокомандующие без армий, министры без министерств, журналисты без журналов, начальники
партий без партизанов.
И тогда старая
партия может выбрать
другого из своих, так как расчет весь будет потерян.
— Ну, коротко сказать, я убедился, что никакой земской деятельности нет и быть не может, — заговорил он, как будто кто-то сейчас обидел его, — с одной стороны игрушка, играют в парламент, а я ни достаточно молод, ни достаточно стар, чтобы забавляться игрушками; а с
другой (он заикнулся) стороны, это — средство для уездной coterie [
партии] наживать деньжонки.
Он говорил то самое, что предлагал Сергей Иванович; но, очевидно, он ненавидел его и всю его
партию, и это чувство ненависти сообщилось всей
партии и вызвало отпор такого же, хотя и более приличного озлобления с
другой стороны. Поднялись крики, и на минуту всё смешалось, так что губернский предводитель должен был просить о порядке.
Казалось бы, ничего не могло быть проще того, чтобы ему, хорошей породы, скорее богатому, чем бедному человеку, тридцати двух лет, сделать предложение княжне Щербацкой; по всем вероятностям, его тотчас признали бы хорошею
партией. Но Левин был влюблен, и поэтому ему казалось, что Кити была такое совершенство во всех отношениях, такое существо превыше всего земного, а он такое земное низменное существо, что не могло быть и мысли о том, чтобы
другие и она сама признали его достойным ее.
За утренним чаем небрежно просматривал две местные газеты, — одна из них каждый день истерически кричала о засилии инородцев, безумии левых
партий и приглашала Россию «вернуться к национальной правде»,
другая, ссылаясь на статьи первой, уговаривала «беречь Думу — храм свободного, разумного слова» и доказывала, что «левые» в Думе говорят неразумно.
Разъезжая по делам патрона и Варавки, он брал различные поручения Алексея Гогина и
других партийцев и по тому, как быстро увеличивалось количество поручений, убеждался, что связи
партий в московском фабричном районе растут.
— Ура! — нестройно крикнули несколько голосов,
другие тоже недружно закричали: — Да здравствует социал-демократическая
партия — ура-а! Товарищи — ура!
Ему известно, что десятки тысяч рабочих ходили кричать ура пред памятником его деда и что в России основана социалистическая, рабочая
партия и цель этой
партии — не только уничтожение самодержавия, — чего хотят и все
другие, — а уничтожение классового строя.
Приходя к ней, он заставал Гогиных, — брат и сестра всегда являлись вместе; заставал мрачного Гусарова, который огорченно беспокоился о том, что «Манифест» социал-демократической
партии не только не объединяет марксистов с народниками, а еще дальше отводит их
друг от
друга.
— Но — нет! Хлыстовство — балаган. За ним скрывалось что-то
другое. Хлыстовство — маскировка. Она была жадна, деньги любила. Муж ее давал мне на нужды
партии щедрее. Я смотрел на него как на кандидата в революционеры. Имел основания. Он и о деревне правильно рассуждал, в эсеры не годился. Да, вот что я могу сказать о ней.
— Правильная оценка. Прекрасная идея. Моя идея. И поэтому: русская интеллигенция должна понять себя как некое единое целое. Именно. Как, примерно, орден иоаннитов, иезуитов, да! Интеллигенция, вся, должна стать единой
партией, а не дробиться! Это внушается нам всем ходом современности. Это должно бы внушать нам и чувство самосохранения. У нас нет
друзей, мы — чужестранцы. Да. Бюрократы и капиталисты порабощают нас. Для народа мы — чудаки, чужие люди.
— Вы — все про это, эх вы! Как же вы не понимаете, что от этого и горе — оттого, что заманиваем
друг друга в семью, в родню, в толпу? Ни церкви, ни
партии — не помогут вам…
Что же вы увидите ночью?» Но
партия, помещавшаяся в
другом карте и называемая нами «ученою», все возражала.
И то и
другое подается вместе, мне кажется, между прочим, с тою целью, чтоб гости разделились на
партии, одни за пирожное,
другие за жаркое.
Мы переговаривались с ученой
партией, указывая
друг другу то на красивый пейзаж фермы, то на гору или на выползшую на дорогу ящерицу; спрашивали название трав, деревьев и в свою очередь рассказывали про птиц, которых видели по дороге, восхищались их разнообразием и красотой.
Одна
партия уже уехала,
другая выезжала через день.
Вот сегодня одна
партия приехала сказать, что
другая везет свинью, и точно привезли.
По дороге от Паарля готтентот-мальчишка, ехавший на вновь вымененной в Паарле лошади, беспрестанно исчезал дорогой в кустах и гонялся за маленькими черепахами. Он поймал две: одну дал в наш карт, а
другую ученой
партии, но мы и свою сбыли туда же, потому что у нас за ней никто не хотел смотреть, а она ползала везде, карабкаясь вон из экипажа, и падала.
В краткий период безначалия (см."Сказание о шести градоначальницах"), когда в течение семи дней шесть градоначальниц вырывали
друг у
друга кормило правления, он с изумительною для глуповца ловкостью перебегал от одной
партии к
другой, причем так искусно заметал следы свои, что законная власть ни минуты не сомневалась, что Козырь всегда оставался лучшею и солиднейшею поддержкой ее.
С
другой стороны, и «беспутная оная Клемантинка» оказала немаловажную услугу
партии порядка…
Пришел в трактир он в сквернейшем расположении духа и тотчас же начал
партию.
Партия развеселила его. Сыграл
другую и вдруг заговорил с одним из партнеров о том, что у Дмитрия Карамазова опять деньги появились, тысяч до трех, сам видел, и что он опять укатил кутить в Мокрое с Грушенькой. Это было принято почти с неожиданным любопытством слушателями. И все они заговорили не смеясь, а как-то странно серьезно. Даже игру перервали.
Национальное единство глубже единства классов,
партий и всех
других преходящих исторических образований в жизни народов.
— Не знаю, либерал ли я или что
другое, — улыбаясь, сказал Нехлюдов, всегда удивлявшийся на то, что все его причисляли к какой-то
партии и называли либералом только потому, что он, судя человека, говорил, что надо прежде выслушать его, что перед судом все люди равны, что не надо мучать и бить людей вообще, а в особенности таких, которые не осуждены. — Не знаю, либерал ли я или нет, но только знаю, что теперешние суды, как они ни дурны, всё-таки лучше прежних.
—
Другая моя просьба, — продолжал Нехлюдов, — касается политического арестанта, идущего в этой же
партии.
Общество разделилось на две
партии: одна признавала выгодным и безопасным предложение барина,
другая видела в этом подвох, сущность которого она не могла понять и которого поэтому особенно боялась.
Другой политический арестант в этой
партии из народа, Маркел Кондратьев, был человек иного склада.
— Вам, как брату и
другу ее, открою, — шептал он, — что я, вместе с Татьяной Марковной, пламенно желаю ей отличной и богатой
партии, коей она вполне достойна: мы замечаем, — еще тише зашептал он, — что достойнейший во всех отношениях кавалер, Иван Иванович Тушин — без ума от нее — как и следует быть…
Эти две различные по духу и по виду
партии далеко держались
друг от
друга. У бедноты не было знакомств, им некуда было пойти, да и не в чем. Ютились по углам, по комнаткам, а собирались погулять в самых дешевых трактирах. Излюбленный трактир был у них неподалеку от училища, в одноэтажном домике на углу Уланского переулка и Сретенского бульвара, или еще трактир «Колокола» на Сретенке, где собирались живописцы, работавшие по церквам. Все жили по-товарищески: у кого заведется рублишко, тот и угощает.
Придя в трактир, Федор садился за буфетом вместе со своим
другом Кузьмой Егорычем и его братом Михаилом — содержателями трактира. Алексей шел в бильярдную, где вел разговоры насчет бегов, а иногда и сам играл на бильярде по рублю
партия, но всегда так сводил игру, что ухитрялся даже с шулеров выпрашивать чуть не в полпартии авансы, и редко проигрывал, хотя играл не кием, а мазиком.
Передняя и девичья составляли единственное живое удовольствие, которое у меня оставалось. Тут мне было совершенное раздолье, я брал
партию одних против
других, судил и рядил вместе с моими приятелями их дела, знал все их секреты и никогда не проболтался в гостиной о тайнах передней.
Появление славянофилов как школы и как особого ученья было совершенно на месте; но если б у них не нашлось
другого знамени, как православная хоругвь,
другого идеала, как «Домострой» и очень русская, но чрезвычайно тяжелая жизнь допетровская, они прошли бы курьезной
партией оборотней и чудаков, принадлежащие
другому времени.
Все
партии и оттенки мало-помалу разделились в мире мещанском на два главные стана: с одной стороны, мещане-собственники, упорно отказывающиеся поступиться своими монополиями, с
другой — неимущие мещане, которые хотят вырвать из их рук их достояние, но не имеют силы, то есть, с одной стороны, скупость, с
другой — зависть.
Ледрю-Роллен сначала, потом полковник Фрапполи как представитель мацциниевской
партии заплатили большие деньги, но не спасли «Реформу». Все резкие органы социализма и республики были убиты этим средством. В том числе, и в самом начале, Прудонов «Le Representant du Peuple», потом его же «Le Peuple». Прежде чем оканчивался один процесс, начинался
другой.
Развязный от природы и изощривший свои способности многосторонним воспитанием в таборе акробатов и в пересыльных арестантских
партиях, с которыми прошел с одного конца России до
другого, он сделался лихим дельцом.
В этом отрицании, в этом улетучивании старого общественного быта — страшная сила Прудона; он такой же поэт диалектики, как Гегель, — с той разницей, что один держится на покойной выси научного движения, а
другой втолкнут в сумятицу народных волнений, в рукопашный бой
партий.
Противудействие петербургскому терроризму образования никогда не перемежалось: казенное, четвертованное, повешенное на зубцах Кремля и там пристреленное Меншиковым и
другими царскими потешниками, в виде буйных стрельцов, отравленное в равелине Петербургской крепости, в виде царевича Алексея, оно является, как
партия Долгоруких при Петре II, как ненависть к немцам при Бироне, как Пугачев при Екатерине II, как сама Екатерина II, православная немка при прусском голштинце Петре III, как Елизавета, опиравшаяся на тогдашних славянофилов, чтоб сесть на престол (народ в Москве ждал, что при ее коронации изобьют всех немцев).
В протестантской Германии образовалась тогда католическая
партия, Шлегель и Лео меняли веру, старый Ян и
другие бредили о каком-то народном и демократическом католицизме. Люди спасались от настоящего в средние века, в мистицизм, — читали Эккартсгаузена, занимались магнетизмом и чудесами князя Гогенлоэ; Гюго, враг католицизма, столько же помогал его восстановлению, как тогдашний Ламенне, ужасавшийся бездушному индифферентизму своего века.
Споры наши чуть-чуть было не привели к огромному несчастию, к гибели двух чистейших и лучших представителей обеих
партий. Едва усилиями
друзей удалось затушить ссору Грановского с П. В. Киреевским, которая быстро шла к дуэли.
Но не все рискнули с нами. Социализм и реализм остаются до сих пор пробными камнями, брошенными на путях революции и науки. Группы пловцов, прибитые волнами событий или мышлением к этим скалам, немедленно расстаются и составляют две вечные
партии, которые, меняя одежды, проходят через всю историю, через все перевороты, через многочисленные
партии и кружки, состоящие из десяти юношей. Одна представляет логику,
другая — историю, одна — диалектику,
другая — эмбриогению. Одна из них правее,
другая — возможнее.
После «кошки-мышки» кто-то затеял игру, которая называлась у нас, кажется, Lange Nase. [Длинный нос (нем.).] Сущность игры состояла в том, что ставили два ряда стульев, один против
другого, и дамы и кавалеры разделялись на две
партии и по переменкам выбирали одна
другую.
Эта
другая партия старалась опередить первую, и нередко дело доходило до кровопролития.
Когда без всяких данных одна
партия шла искать золото в какой-нибудь распадок,
другой казалось, что именно там-то и есть алмазы.
Были выписаны мастера-специалисты из Петербурга и Варшавы; оттуда же
партиями получалась дорогая мебель, обои, драпировки, ковры, бронза, экипажи и тысячи
других предметов, необходимых в обиходе богатого барского дома.
Эти
партии бродят по совершенно не исследованной местности, на которую никогда еще не ступала нога топографа; места отыскивают, но неизвестно, как высоко лежат они над уровнем моря, какая тут почва, какая вода и проч.; о пригодности их к заселению и сельскохозяйственной культуре администрация может судить только гадательно, и потому обыкновенно ставится окончательное решение в пользу того или
другого места прямо наудачу, на авось, и при этом не спрашивают мнения ни у врача, ни у топографа, которого на Сахалине нет, а землемер является на новое место, когда уже земля раскорчевана и на ней живут.
Иногда она «наваливает» на целые
партии, так что каторжные идут ощупью, держась
друг за
друга.]